Сказочница

Одри ДЖЕННИФЕР ДЕЛОНГ

 

 

— Сказки, сказки, сказки!

СказочницаСлова разорвали тишину вымершего городка. То тут, то там, отворились ставни, за которыми прятались от послеполуденного жара жители города, и в окнах показались круглые бледные лица с красными слезящимися глазами. Они выглядывали на улицу, кто с любопытством, кто с явным неудовольствием. Однако поначалу они ничего не увидели, лишь только скрипучий голос сказочницы будоражил душный тяжелый воздух.

На холме появилась фигура женщины, скрюченная и сгорбленная от всех земных и неземных бед, павших на ее слабые плечи. Одета она была в грязно-бурое платье из грубого домотканого холста, которое точно вороньи крылья, болталось на ее костлявых плечах и почти скрывало от глаз высохшие кисти рук с крючковатыми пальцами. Под бесформенным одеянием нельзя было различить ее фигуры, однако, хотя она была очень стара, а лицо ее — изборождено глубокими морщинами, она вовсе не походила на обыкновенную старуху. В ней вообще как бы не было ничего женского: вся она была точно высохший кукурузный початок.

Она медленно шли по улице, не обращая внимания ни на враждебные, ни на любопытные взгляды, и выстукивала на потрескавшейся от жары земле частый ритм посохом, сделанным из какой-то невиданной породы дерева: клюка изгибалась причудливой спиралью, точно лента в руках ребенка или сахарная тянучка.

Остановив взгляды на необычном посохе из искореженного дерева, жители городка заметили, что старуха не одна. Рядом с ней понуро брел огромный дряхлый зверь; когда-то это был волк, теперь же на просевшем хребте болтались какие-то неопрятные клочья. Из его пасти и ноздрей непрерывно капала слюна, а вместе одного уха зияла рваная гноящаяся рана. Его вытянутая, покрытая кровавыми расчесами морда была вся облеплена мухами, которые жадно жужжали вокруг мутного гноя, сочившегося из глаз.

Однако сами глаза были необычайно ясные, сияющие, точно полированный обсидиан. Правда, один глаз был слегка затянут серебристой пленкой глаукомы, в то время как другой, казалось, время, так жестоко обошедшееся со всем остальным телом зверя, вовсе не тронуло. В этих глазах светился до неприличия острый ум, и это вызывало у туповатых горожан чувство недоверия и какого-то безотчетного страха.

Над городком по-прежнему раздавалось скрипучее «сказки, сказки», и хотя голос звучал резко и пронзительно, точно крик вороны, губы женщины оставались при этом совершенно неподвижны. Казалось, голос окружал ее со всех сторон. Он был лишен какого-то определенного источника и направления. Невозможно было даже точно сказать, женщине или мужчине он принадлежит. Он как бы звучал сам по себе. И множество сиплых голосов против своей воли подхватывали и разносили слова женщины далеко вокруг.

Шаркающей походкой старуха медленно ковыляла по улицам, таким же высохшим и бесплодным, как она сама. По всей видимости, она хорошо знала, куда идет. Она без труда нашла дорогу к голому пустырю в центре города, служившему его жителям местом собраний. Бесформенные глыбы по краям пустыря свидетельствовали о том, что некогда он был окружен крепостной стеной. В самой середине этой выжженной солнцем площадки вздымало ввысь свои узловатые ветви чахлое дерево, точно прося пощады у невидимого врага. От легкого колебания воздуха, которое принесла с собой старуха, свернувшиеся от жары листья зашелестели, точно сухие косточки. Она низко поклонилась израненному дереву, по-старинному сложив руки в знак благоговения. Было заметно, что все ее тело напряглось от волнения, как будто она приветствовала горячо любимого владыку. Выпрямившись, она подошла ближе и присела у подножия дерева, в редкой тени его переплетенных ветвей. Дряхлый волк обессилено вытянулся у ее ног, точно лужа болотной жижи растеклась по земле.

На площади, кроме старухи, никого не было. Воздух становился все более душным, и постепенно в сгущающихся сумерках, жители закрыли и заперли на засов все ставни, а пыльные улицы наполнились приглушенным шарканьем множества ног. Первой на заброшенной площади появилась девочка. На ее бледном лице выделялись опухшие, неестественно красные глаза. Она сделала несколько неуверенных шагов по направлению к дереву и остановилась, не сводя со старухи настороженных глаз.

Сказочница— Иди сюда, детка. Я не сделаю тебе ничего плохого,— проговорила старуха сладким, вкрадчивым голосом. Девочка подошла поближе и присела у ног старухи, как дикий звереныш, готовый в любое мгновение броситься наутек.

Уже совсем стемнело, когда постепенно, один за другим жители городка кольцом окружили старуху. Они стояли молча, и атмосфера на площади была уже не враждебной, а скорее напоминала то, как склоняется в страхе раб перед своим господином.

Робко они подходили все ближе и ближе, и наконец опустились на

землю вокруг. В позах, исполненных ожидания, они сидели, потупив взоры. Они знали, что ждать им придется долго. Ночной мрак окутал площадь своей непроницаемой мантией, а они все сидели в терпеливом ожидании. На небе взошла луна точно тончайший светящийся серпик. Легкой лодочкой скользила она по небу в окружении мириад своих служанок. И наступило такое мгновение, когда легкий челн оказался в сучковатых сетях высохшей кроны дерева на площади. В лучах чистого серебра свалявшаяся волчья шерсть засверкала, как ангорский пух. Лицо женщины оставалось в тени, в лунном свете лишь мягко сияли ее волосы.

Вначале в темноте послышалось ее дыхание, окруженное светлым нимбом сияющих в лунных лучах волос. Затем раздался голос, мягкий и нежный, совсем не похожий на тот пронзительный крик, с которым она появилась в городе.

— Я расскажу вам вот какую историю. Если и раньше на площади было тихо, то теперь на ней воцарилось гробовое молчание, от которого веяло могильным холодом. Все боялись дохнуть или пошевельнуться, пока она не продолжила свой рассказ. Молчание становилось невыносимым, давящим, точно камень на груди. Одну девочку, первой появившуюся на площади, не сковывал страх.

— Историю о чем?— спросила она.

Старуха кивнула, как если б ждала такого вопроса.

— Историю о Вальринах.

В тишине было слышно, как хором вздохнули слушатели. Имя Вальринов проклинал весь город, их боялись, ведь это Демоны Ночи из рода Вальринов наслали ужас на эти края.

Как будто рассеивая эти мысли, или, во всяком случае, прорываясь сквозь них, старуха продолжала:

— Было время. когда Демоны Ночи шагали сквозь тьму. А Ириен, Князь Бреда обволакивал все вокруг паутиной безумия.

И вот наступило такое время в жизни князя Ириена (да будет она длиться вечно), когда ему открылся дар превращения. Орлом или подобной ему птицей проносился он сквозь ночь, взмывая ввысь и паря хрустальными озерами и ветхими домиками, крытыми соломой. Но обычно он, в отличие от других князей, взлетал высоко над влажными барашками облаков, чтобы не видеть уродливый мир внизу и наслаждаться покоем и первозданной красотой небес.

Однако выше облаков вздымалась гигантским конусом Талл Зинан, Лестница Богов, недоступная глазам простых смертных. И вот в порыве вдохновения, которое подобный полет не мог не вселить в сердце любого, будь то даже демон, Ириен дерзнул вообразить, что сможет подняться на вершину Талл Зинан. Расправив руки-крылья, взмыл он ввысь и, медленно паря, стал спиралью кружить вокруг этой мечты из камня. Вершина Талл Зинан пронзала слой плотных облаков, и вздымаясь все выше и выше, уходила в другой, золотистый ватный слой. Сложив свои оперенные руки, он на мгновение нырнул вниз, чтобы тут же взмыть круто вверх, разрезая крыльями золотистый туман, застилавший ему глаза. Казалось, туман никогда не кончится. Крылья Ириена, казалось, наливались свинцом, и в тот миг, когда он уже был готов рухнуть вниз от изнеможения (причем изнеможения, которое несравнимо с усталостью простых смертных, ибо то, что могло замертво свалить человека, для Вальринов было всего лишь пустяком), демон Ириен прорвался наконец сквозь толщу мглы, и перед ним во всей красе предстало сооружение циклопической архитектуры, с белоснежными колоннами и балюстрадами, поднимавшееся в небо из волнистого слоя золотого тумана.

Никто не знает, даже сам демон Бреда, что увидел он там, ибо тотчас же князь Ириен сорвался вниз, стремительно падая к подножию Талл Зинан. На его несчастье в небе появился огненный диск солнца. Жар солнца опалил его, но хуже всего было то, что его лучи, стократно отраженные перьями его крыльев, ставших золочеными от тумана, служившего твердью богам, пронзили глаза демона, ослепив его.

Из уст демона Безумия раздался крик, от которого у паривших далеко внизу кондоров и стервятников в жилах застыла кровь. И падение демона сопровождал траурный эскорт пернатых.

Несмотря на ослепление и панику, князь Ириен попытался расправить крылья, чтобы хоть как-то замедлить свое падение, но слой золота, покрывавший его крылья, сделал их такими тяжелыми, что они не слушались его.

Воздушный поток подхватил его у подножия башни и опустил искореженное тело с переломанными золочеными крыльями на земле смертных, Ирт.

 

Взошло солнце, его огненный диск засиял над горизонтом. В золотистых лучах заискрились комочки пыли, срывавшиеся с красноватых скал и утесов, составлявших подножие Талл Зинан. Быть может, это была просто гора? Этого никто не знал. В .легендах это место считалось основанием Лестницы Богов, если такая вообще была на свете. И действительно, глядя на эти скалы и величественно вздымающиеся вверх горные пики, превосходившие все горные вершины на Ирте, на гигантские столпы с плоскими вершинами, казавшиеся развалинами каких-то циклопических сооружений, на хитросплетение арок и балюстрад, красным каменным кружевом сверкавшее в лучах солнца, казалось, что если существует на свете Талл Зинан, то основание ее может быть только здесь. И лишь примостившаяся у подножия гор деревушка, нищая и безвестная, казалось, всем своим видом как бы просит прощения за то, что портит этот великолепный вид.

В тот ранний рассветный час мало кто из жителей деревеньки уже был на ногах, разве что несколько простуженных стариков да дети, вставшие пораньше в предвкушении долгого солнечного дня, когда так хорошо играть на улице. Но для Ренны, поднявшейся в этот час на покатую крышу своего глинобитного домика, алый рассвет был ее отрадой, минутой отдохновения. Стоя босыми ногами на еще сохранившей ночную прохладу черепице, она вытянула свое тоненькое тело, точно шпиль, на фоне величественных горных кряжей, вся напрягшись, точно борзая. Глаза ее были закрыты, голова откинута назад, и первые солнечные лучи нежным розовым светом окрасили кожу ее лица. На ее губах дрожала едва заметная улыбка, как будто ей слышалась какая-то чудесная музыка. Она скорее ощутила, чем увидела восход солнца, но в то мгновение, когда огненный шар повис над острием каменной иглы, носившей название Зин Дж-Рел, что значит «Палец Рела», внезапная вспышка солнечного блика озарила ее лицо. Она открыла глаза. Ее плавные черты исказила пробежавшая, точно внезапный шквал ливня по зеркальной водной глади, судорога. Откуда-то издалека донесся звук падающего тела, а затем раздался душераздирающий крик, становившийся все громче, и у бодрствовавших от этого крика кровь застывала в жилах, а те, кто до этого спал, просыпались с неясным чувством, что случилось, что-то страшное. Нечто сверкающее приближалось к деревне все ближе и ближе, и сотнями разрозненных бликов солнце отражалось от его поверхности. Небесный пришелец вплотную приблизился к дому Ренны, скрывшись из виду за его высоким забором и оглашая окрестности криком, от которого скрежещут зубы.

Так или иначе, Ренна не пострадала — возможно, потому, что была свидетельницей падения этого неземного существа.

Не сознавая, как ей повезло, Ренна обрадовалась совсем другому. Она буквально дрожала от восторга при мысли о том, что этот внеземной дар приземлился, так сказать, у нее во дворе. Она проворно спустилась по красной черепице вниз по давно разведанным ею выступам лепнины на стене и, быстро преодолев внутренний двор вскарабкалась на окружавшую дом стену.

И тут девочка буквально замерла на месте, одной ногой повиснув на свежеотштукатуренной стене: на огромном дереве у восточной стены которое совсем недавно приносили сочные золотистые плоды, висел среди ветвей огромный золотой. шар. И этот необычный плод едва заметно шевелился, как будто предсмертных судорогах, его ободранные золотые крылья бессильно повисли.

Из жил этой золотой птицы (то ли это ястреб или орел?) капали капли ядовитой сукровицы, от которой скручивались и чернели ветви дерева. У висящих на дерев  плодов лопалась кожа, и мякоть раскрываясь, точно раковина, выпускала на свет какие-то уродливые создания, которые, цепляясь друг за друга когтями и челюстями, падали на землю и расползались по ней. Но в лучах восходящего из-за восточной стены солнца они начинали шипеть и плавиться, испаряясь и оставляя на покрытой известняком мостовой липкие темные жирные пятна.

Но Ренна не видела ничего, кроме золотой птицы. Та билась все слабее и слабее по мере того, как солнце набирало силу. Но при этом она смотрела прямо в глаза Ренне и это были глаза, каких не может быть ни у одной птицы, глаза, которых светился до неприличия острый ум. И так они разговаривали, глазами. Точнее говорил он, а она повиновалась. Он позвал ее и она подошла.

Извивающиеся ветви коснулись ее ладоней, затем ступней. В воздухе запахло жженной плотью. Кожа Ренны горела от невыносимой боли, но она уже не могла остановиться, ее взгляд не мог оторваться от черных язычков пламени в глазах золотого существа. Она медленно карабкалась вверх по ветвям дерева, на которое совсем недавно так легко взбиралась. Тогда его ветви и ствол были гладкими и прямыми. Но теперь ветви старались увернуться от ее рук, извиваясь точно недобитые змеи, так что она с трудом удерживалась на них вздрагивая каждый раз, когда опора вдруг уходила у нее из-под ног Но она продолжала карабкаться не отрывая глаз от глаза птицы (птицы, во всяком случае, на Ирте невиданной).

И вот наконец-то она добралась до израненной птицы и очень осторожно высвободила одно за другим ее крылья из ветвей, хоть по рукам у нее текла ядовитая сукровица, обжигая и скручивая их, как ветви дерева. Они стали похожи на клешни и от них исходил смрад разлагавшейся плоти. И все же они продолжали свой самоубийственный труд, высвобождая крылья из сетей веток. Птица слабо встрепенулась в руках у девочки. Казалось, солнечные лучи причиняют ей больше боли, чем колючие ветки. Одну из них Ренна боялась трогать, она впилась птице прямо в грудь. Наконец, она решилась. Крепко ухватив ее своими обожженными пальцами, она резко потянула ее на себя. Ветка треснула и обломилась. Прижимая к себе птицу одной рукой, Ренна осторожно спустилась с дерева. И вот наконец она ступила босыми ногами на мостовую, которая зашипела под ней, когда капли ядовитой сукровицы, изуродовавшей ее руки и ноги, упали на устилавший мостовую камень. Она развернула свою ношу так, чтобы торчавшая из груди ветка была сверху, и тут почувствовала, как ее грудь прожигают ядовитые капли. Но она не обращала внимания на боль, ибо хоть боль размывала границы ее рассудка и покрывала их кровавой пеленой, она еще больше обостряла в ней чувство долга».

 

В этом месте старуха прервала свой рассказ и, тяжело отперевшись на свой посох из искореженного дерева, обвела глазами своих слушателей. Они сидели, сбившись стайками, как перепуганные птицы, и было видно, что им совсем не нравится ее рассказ. Быть может, что-то казалось им слишком надуманным, или, наоборот, слишком похожим на правду, но опытная рассказчица хорошо знала свое дело, и все они были целиком погружены в ее повествование. И они сидели, съежившись в полуиспуге-полувоспоминаниях о том, о чем лучше не вспоминать.

Девочка, сидевшая в ногах у старухи, зашевелилась, но тут же вновь замерла под колючим взглядом дряхлого волка. Она хотела что-то сказать, но быстро передумала, заметив на себе его пронизывающий насквозь взгляд.

Старуха сделала свистящий вдох своим беззубым ртом, точно готовясь к тяжелой битве. Однако вызова не последовало. И она продолжила.

«Лишь через много дней князь Ириен (а это, конечно же, был он) смог перевести свой взгляд с сырых, выбеленных известью стен. И еще больше дней прошло, прежде чем он смог произнести простое заклинание, чтобы вернуть себе свой нормальный облик. Трудно представить себе, как удивилась Ренна, когда, ссутулившись от свалившихся на ее плечи забот и наработавшись за день своими обожженными руками, она вернулась как-то вечером в подвал, служивший ей пристанищем и обнаружила на устланном соломой полу вместо золотого сокола (каким она его себе воображала) стройного князя-демона. Он был одет в обычную для демонов одежду: темную шелковую рубашку и брюки цвета выдержанного красного вина. Его изящные пальцы украшали перстни с лунным камнем и бриллиантами, переливы которых доступны разве что безумным. Плащ, который он накинул на плечи, был соткан из шерсти всех сущих ночных тварей: адских псов, оборотней и гривы диких ночных кобылиц — кошмаров*, в которые были вплетены блестящие локоны весталок Рока, которые через века пронесли свою девственность, храня себя для своего Господина, и потому являются причиной безумия особого рода, безумия, одной капли которого достаточно для того, чтобы потрясти человеческие души.

Что она могла сделать, что сказать? Она упала перед ним на колени, безусловно, в знак преклонения перед его силой, властью и превосходством. Но дальше версии расходятся: одни говорят, что она принесла ему клятву быть ему верной рабой столько, сколько может продолжаться человеческая жизнь, другие — считают, что она умерла на месте, при свете мерцающего факела, узрев наивысшее блаженство, которое сердце простого смертного просто не в силах выдержать, третьи — утверждают, будто в ужасе она бросилась бежать, чтобы рассказать обо всем своим хозяевам, но запуталась в подоле плаща, в складках которого таилось безумие, брошенного ей под ноги демоном».

 

* Непереводимая игра слов: (кошмар) — омоним словосочетания (ночная кобылица).


Продолжение следует

0