Сказочница (продолжение)

Начало здесь

Тут лицо старухи сморщилось в какой-то загадочной, ироничной улыбке.

Луна скрылась за темными силуэтами домов позади сказительницы, и глаза горожан привыкли к темноте. Теперь уже не одна большеглазая девочка заерзала на своем месте, но на этот раз не презрительный взгляд убогого волка, а спокойный и кроткий взгляд старухи заставил их покорно застыть на своих местах.

Вновь воцарилось молчание. Была самая глухая пора ночи: луна уже зашла, а до рассвета было еще очень и очень далеко. В тишине были слышны какие-то странные звуки: это не были звуки человеческого тела, а какие-то потусторонние шорохи, какое-то шлепанье, будто неведомые морские существа вылезли вдруг на сушу. Были слышны какие-то звонкие хлопки, звучавшие так, как если бы кто-то стучал по стенам домов. Развалины крепостной стены вдруг как-то выросли, точно сонм причудливых теней. Из высохшей оболочки, некогда бывшей женщиной, раздался вполне соответствовавший ее облику хохот — резкий, пронзительный и гулкий. Она снова сипло вздохнула и продолжала свой рассказ.

Сказочница

«Но мне больше всего по душе другой рассказ. Может, дело тут в том, что в моем сердце теплится огонек романтики, а может в том, что версия эта очень необычна. Вот она: Ренна склонилась перед ним в глубоком почтении, смущенная, но догадывающаяся о том, куда делся ее златокрылый питомец, оставив взамен этого великолепного юношу. И он приблизился к ней. Он подполз к своей спасительнице, ибо он был еще очень и очень слаб, и к тому же потерял много сил, произнес заклинание, вернувшее ему его истинный облик. Он протянул к ней свою руку, гладкую и нежную несмотря на то, что прожил на свете не одну сотню лет, и поймал ею руку девушки. В испуге та отпрянула и попыталась вырваться, но он притянул ее к себе и поднял ее лицо так, что глаза девушки смотрели прямо в его глаза — черные, сверкающие, волшебные — и с этой минуты она была навечно во власти его чар.

Видите ли, Ренна была простой рабыней, служанкой в «Большом» доме, и единственной ее утехой, когда она могла хоть недолго побыть наедине с собой, был тот рассветный час, когда она встречала восход солнца на черепичной крыше. Вся ее жизнь и труд были собственностью хозяев, у которых она жила.

Но душа — душа принадлежала только ей одной, и она была открыта всем. И эта ее открытость, готовность пожертвовать собой ради другого оказались в свою очередь чарами, под власть которых попал демон Безумия.

И в этих чарах, в этом странном волшебстве, которое несла Демону любовь простой смертной, Ириен находил не счастье, не восторг, а скорее ощущение полного, беспредельного покоя, какого он никогда не знал в вечном своем существовании. Когда он целовал ее, его губы, казалось, вкушали изысканнейшее из вин, точно бальзам обволакивавшее его душу. Но, несмотря на это, сила ума, светившаяся в его темных глазах, возобладала над силой этих чар. Ему скоро надоела роль выздоравливающего больного, и сырые замшелые стены подвала стали казаться ему стенами темницы. Он стремился поскорее покинуть их, и Ренна, не оставлявшая его теперь ни на минуту, помогла ему подняться на ноги. Они вышли на свежий воздух. Светящийся диск луны не спускал по-матерински заботливого взора с этого родственного существа, принадлежавшего иному миру |чего-чего. а солнечных лучей князь Ириен уже получил предостаточно).

Его совсем не интересовали домики городка с опертыми ставнями, окруженные стенами, точно маленькие крепости И хоть громада Талл Зинан казалась оттуда не более реальной, чем мираж далеко на горизонте, его неодолимо влекло к ее подножию. В ее предгорьях среди гигантских аркбутанов и балюстрад неведомых мифических строении, Ириен отыскал такие потаенные места, куда солнце не заглядывало с тех самых пор, как молот Великого Кузнеца выковал поверхность Порта. Здесь из черных бархатистых озер доносились странные звуки, одни умиротворяющие, как нежное дыхание ребенка, другие пугающие: что-то скрежетало и билось в глубине точно какое-то лишь создатели всего сущего ведомое отродье пыталось выкарабкаться из воды на сушу.

Сказочница

Сюда приходил Ириен и подолгу сидел на берегу блестящего гладкого о юра, не тревожим ни странными звуками, ни вдруг воцарявшейся мертвой тишиной. Иногда он вставал па колени у подножия огромных, пугающих своей симметричностью сталагмитов, но он вовсе не возносил молитвы к обитателям зловещего мрака. Он размышлял, и мысли, приходившие ему, вовсе не были мрачными или тревожными, они были спокойны и безмятежные, окутанные лине легкой поволокой грусти, которая всегда сопровождает истинную радость.

Порой он находил убежище в мрачных расщелинах и пещере пережидая там, пока не исчезнет с горизонта слепящее око раскаленного солнца, а с восходом луны бродил в одиночестве посреди заброшенных строений давно минувших времен (ибо Ренна все же не могла совсем обходиться без ночного сна).

Но однажды ночью он разбуди; Ренну, в изнеможении задремавшую подле него, и, взяв ее за руку повел за собой по казавшимся непроходимым горным тропинкам мимо отливавших в лунном свете серебром скал и утесов, над отвесными пропастями и глубокими расщелинами И в конце концов они оказались в горной пещере, посреди которой недвижной гладью чернело озеро. Ириен взмахнул рукой и перед ним появилось покрывало из черного бархата, затканное серебром. Легким движением он накинул его Ренне на ее хрупкие дрожащие плечи. Его собственный плащ, сотканный из гривы дьяволиц и нитей ужаса, точно крылья, развевался у него за плечами, когда он опустился на колени у края полночного озера. Полой плаща он нежно провел по лбу Ренны. Она закрыла глаза, и дрожь пробежала по ее телу. Ее руки в красных шрамах еще не совсем затянувшихся ран пронзила острая боль. В испуге она схватила за руку Ириена, но боль от этого только удвоилась, хоть само прикосновение было легким, как пух. По знаку Ириена Ренна опустилась вслед за ним на колени возле черного озера.

Своими влажными глазами она с нежностью смотрела в глаза Ириену. Бледной изящной рукой он провел по ее лицу убирая со лба темные волосы, прилипшие от пота, выступившего от боли и испуга. Он ласково погладил ее нежную руку и, одной рукой приподняв ее лицо за подбородок, другой, нарушив зеркальную гладь озера, зачерпнул пригоршню чернильно-черной воды. Влажными пальцами он коснулся ее чела, смывая налет безумия, вызванного его плащом. Затем по мановению его руки перед ним появилась серебряная чаша с черными руническими письменами. Ее он также наполнил водой из озера и поднес к губам Ренны.

— Любимая, выпей это, — произнес он, и голос его, несмотря на свойственную ему мягкость, звучал гулко, и эхо вторило его словам в сумеречной тишине подземного царства. Здесь была как бы ничья земля, мир наполовину реальный, принадлежащий простым смертным, наполовину сверхъестественный, где царит власть демонов.

Ренна в нерешительности сделала глоток из чаши, и когда эхо голоса ее Господина замерло в самых отдаленных уголках пещеры, она почувствовала на своих плечах какую-то страшную тяжесть, точно василиск вцепился ей в шею. Она зашаталась и чуть было не упала, но в этот момент в руках у нее оказалась какая-то опора. И хотя вокруг была кромешная тьма, она смогла разглядеть, что это был посох. Он был сделан из ветви того дерева, что росло у восточной стены. Ветвь была изуродована до неузнаваемости казалось, что в ее узловатых сплетениях и наростах сконцентрировалось отражение безумной боли и ужаса.

Она вновь обратила свой взор на Ириена. Тот приблизился к ней и коснулся своими губами ее губ в нежнейшем из поцелуев.

На этом их пребывание в странной пещере подошло к концу пребывание, оставившее в душе Ренны неизгладимый след, точно какой-то чудесный сон, и влюбленные в каком-то отчужденном молчании вернулись в сырой подвал служивший Ренне жилищем.

На следующее утро весь город наполнился таинственными слухами. Небо заволакивал густой серый туман, прорезаемый то тут, то там молниями каких-то зловещих оттенков, и никто не мог сказать точно, всходило ли в этот день солнце. С гор доносился какой-то тревожный, угрожающий рокот, а из колодца вырывались гейзеры красной зловонной пены. Охотники и те, кто отважился выйти в тот день в горы, рассказывали страшные вещи о том, как ветви на деревьях чернели и высыхали, и о каких-то непонятных светящихся следах на тропах.

Ренна забилась в самый угол подвала и съежилась на соломе преследуемая кошмарными виляниями. За весь день она лишь раз поднялась наверх, и даже бледное пасмурное небо показалось нестерпимо ярким для ее глаз. Тело ее окрепло, и ей уже не нужен был посох, но из-за страшной режущей боли в глазах она выпросила у хозяев разрешение остаться на весь день в своем прохладном темном подвале. Весь день она так и пролежала одна на соломе, ибо Ириен ушел еще задолго до рассвета, оставив Ренну наедине с кошмарами, которые она пережила в подземной пещере, и с тем, что порождало ее больное воображение.

Диск солнца, наконец, опустился за вершины растревоженных гор, и в свои владения вступил князь Тьмы. По мере того, как бледный свет угасал, и на смену ему приходили густые сумерки, глухая возня в горах становилась все громче и громче, и когда последний луч света потух на горизонте, с гор поднялась в воздух гигантская стая огромных кричащих птиц, казалось, гонимых какими-то злыми духами.

В эту ночь, когда в небе над Зин Дж-Релом появился ущербный диск луны, Ириен возвратился к Ренне. Он был изможден и оборван, вокруг глаз у него появились морщины, которых не было еще на рассвете. Он крепко обнял девушку, как будто стараясь навеки запечатлеть в своей памяти ее тело. Они не сказали друг другу ни слова, но Ренна поняла, что над ним сегодня свершился какой-то суд, суд Вальринов. Она знала, что причиной этого являлась она сама, и сердце ее пронзила сладкая боль от того, что он столько страданий перенес ради нее. И когда он, обессиленный, лежал на устланной соломой полу, она ласково гладила его по волосам, убирая со лба его вороные пряди, и шептала нежные слова утешения, думая о том, какой он чудный и благородный, ведь он и словом не обмолвился ей об этом.

Весь следующий день она провела в подвале, вновь сказавшись больной, Ириен лежал подле нее, укутавшись в свой плащ с прилипшими к нему соломинками и его прекрасные, нездешние черты светились в сумраке подвала.

Ренна заметила, что и ее кожа тоже как-то странно светилась, словно алебастр. Весь день она провела в полудреме, с какой-то безотчетной тревогой сжимая в своей ладони руку своего господина.

Однако, когда сумерки окутали Ирт, и вершины гор охватило красноватое пламя, Ренна отправилась в путь туда, где так недавно ступала нога ее возлюбленного. Мысли ее были недоступны простым смертным (ведь разве не получила она бессмертие, испив воды Вальринов?), но они явно тревожили ее, ибо она спешила, уходя все дальше и дальше в горы, и лишь с первыми проблесками рассвета она повернула обратно, чтобы успеть скрыться от палящих немилосердных лучей солнца.

В подвале она рухнула на солому, чувствуя, что еще немного и она потеряла бы рассудок от страха перед солнечным светом и от неимоверной усталости. Свернувшись у порога, чтобы ненароком не вошел кто-нибудь из хозяев, она забылась блаженным сном.

Не напрасно она боялась, что кто-нибудь посторонний войдет в подвал, ведь тогда бы ей не избежать всяких расспросов. Хотя бы о том, что это за таинственные светящиеся следы ведут прямо к дверям ее жилища?

Слухи носились по городу в тот день словно взбудораженные летучие мыши, слухи о колдунах, непонятных случаях и черных тайнах. А те, кто был причиной всех этих слухов и домыслов, безмятежно забылись тем временем в объятиях сна... И к лучшему. Ибо когда ночью они снова вместе отправились в горы, то вернувшись, застали поджидавшую их возвращения засаду: вооружившись факелами и дубинками, с раскаленными железными прутьями в руках их встретили жители деревни, которые успели заметить у дома Ренны светящиеся следы.

Но они были так влюблены друг в друга, так погружены в себя, что заметили вооруженную толпу лишь тогда, когда оказались посреди нее. Да, действительно, велика должна была, быть их любовь, если они не сразу увидели эту стаю разъяренных обывателей, решивших разделаться со всякими там колдунами и демонами. Толпа на какое-то мгновение расступилась перед ними, чтобы тут же сомкнуться вокруг.

Мы никогда не узнаем, кто первым бросился на них. Все началось, как обычно начинается потоп, с одной корохотной дождинки, первой капли, первого брошенного камня. Он попал Ренне прямо в лоб над правым виском. Кровь потекла у нее по лицу, и Ренна попятилась. Только тут влюбленные заметили кто, а точнее, что окружало их. Глаза Ренны округлились от страха, но Ириен, вспомнив свое вальринское происхождение, подобрал край своего плаща и гневно сверкая черным пламенем глаз, закружился на месте. Второй камень просвистел в воздухе, не задев никого из них, но вслед за этим на них обрушился целый град камней. За камнями полетели палки и раскаленное железо, а за ними все ближе подходили люди с мечами в руках.

Ренна подняла посох, который вручил ей той ночью в пещере Ириен, этот жезл из изогнутого дерева, которое так недавно пронзило грудь ее возлюбленного, как пронзила его сердце любовь Ренны. Этим посохом ей удавалось отбивать удары, дерево вздрагивало каждый раз, когда очередной камень отлетал от него, и хотя она изо всех сил размахивала тяжелым жезлом, не все удары она смогла отразить. Одна палка, брошенная кем-то из горожан, пронеслась прямо у нее над головой, и она услышала душераздирающий крик, невыносимый для слуха просты смертных, и почувствовала, как какая-то теплая жидкость забрызгала ее тело. Люди вокруг тоже истошно завопили, хватаясь за ожоги язвы, откуда не возьмись появившиеся у них на теле. На какое-то мгновение град палок и камней стих, и в образовавшейся паузе Ренна наконец смогла обернуться И без того бледное ее лицо стало еще белее и, смежив веки над невидящим взглядом, она без чувств рухнула на землю.

Ириен хладнокровно извлек острие деревянного копья из того, что когда-то было глазом Вальрина. После страшного крика от внезапной пронзительной боли присущий всем Вальринам интеллект поборол чувство боли, возобладав над ней. Сгустки склеры вытекали из зияющей глазницы. Утерев липкой рукой, уцелевшим глазом Ириен заметил первые признаки приближающегося рассвета. И тут, обессилев от пульсирующей в висках страшной боли, он решился на то, на что раньше у него не хватало духу даже тогда, когда обжигаемый лучами беспощадного солнца он летел вниз с вершины Талл Зинан. Собрав все свои силы, он кричал, и от этого крика все замерло вокруг: начиная с младенца, едва покинувшего утробу матери, который никогда уже не слышал мирных звуков, прислушавшись к загадочным, таинственным вещам, звучавшим в его мозгу кончая зверями и птицами на многие мили вокруг, застывшими в своем полете и, разучившись летать, камнем рухнувшими на землю.

Что же было в этом крике? Одно только слово — слово, которое не часто можно было услышать на стареющей тверди Верхнего Ирта. Это слово, а точнее, имя было — Амраэль. Амраэль, еще один представитель рода Вальринов, единственный, кто мог избавить Ириена от новой пытки солнечных лучей. И он появился, окутанный покрывалом мрака, по краям которого  темнота клубилась, словно густой туман. Демон Тьмы невозмутимо окинул взглядом своего сородича. Казалось, вид окровавленного и истерзанного Ириена ничуть не смутил его.

— Слушаю тебя, брат мой,— проговорил Амраэль со смешанный выражением скуки и любопытства.

Ириен в ответ поклонился, что означало, что в данной ситуации он выступает как проситель.

— Я хочу попросить тебя об одолжении, — произнес он.

— Только скажи, все будет стлано.

— Я прошу у тебя темноты.

— Как, такая легкая просьба?— рассмеялся Амраэль, и весь мир погрузился во мрак. Там, где несколько мгновений назад над каменными стрельницами Талл Зинан появились первые лучи солнца, в черном небе повис призрачный серп луны.

Ириен опустился на колени подле неподвижного тела Ренны и поднял его на руки. Голова ее безвольно свесилась вниз. Тогда он пододвинул под нее свою руку и бережно прижал свою ношу к груди. Он зашагал сквозь толпу, замершую в оцепенении, и толпа в благоговейном страхе безмолвно расступалась перед ним. Не так просто было осознать, что видения ночных кошмаров существуют на самом деле. Люди боялись дотронуться до него, ибо прикосновение его шелковых одежд оставляло на теле следы страшного ожога, а если кого-то задевал край развевающегося плаща, несчастный тотчас же впадал в безумие и начинал кататься по земле, сдирая с себя собственную кожу.

 

 

Одри ДЖЕННИФЕР ДЕЛОНГ

 

Окончание следует...

0