Ворон. Эдгар Алан По

Два наиболее удачных перевода произведения Эдгара По «Ворон».

 

 ВОРОН

готический аватар воронМрачной полночью бессонной, беспредельно  утомленный.

В книги древние вникал я и, стремясь постичь их суть

Над старинным странным томом задремал, и вдруг сквозь дрему

Стук нежданный в двери дома мне почудился чуть-чуть,

«Это кто-то, — прошептал я, — хочет в гости заглянуть,

Просто в гости кто-нибудь!»

 

Так отчетливо я помню — был декабрь, глухой и темный,

И камин не смел в лицо мне алым отсветом сверкнуть,

Я с тревогой ждал рассвета: в книгах не было ответа,

Как на свете жить без света той, кого уж не вернуть,

Без Линор, чье имя мог бы только ангел мне шепнуть

В небесах когда-нибудь.

 

Шелковое колыханье, шторы пурпурной шуршанье

Страх внушало, сердце сжало, и, чтоб страх с души стряхнуть,

Стук в груди едва умеря, повторял я, сам не веря:

Кто-то там стучится в двери, хочет в гости заглянуть,

Поздно так стучится в двери, видно, хочет заглянуть

Просто в гости кто-нибудь.

 

Молча вслушавшись в молчанье, я сказал без колебанья:

«Леди или сэр, простите, но случилось мне вздремнуть,

Не расслышал я вначале, так вы тихо постучали,

Так вы робко постучали...» И решился я взглянуть,

Распахнул пошире двери, чтобы выйти и взглянуть, —

Тьма, — и хоть бы кто-нибудь!

 

Я стоял, во мрак вперяясь, грезам странным предаваясь,

Так мечтать наш смертный разум никогда не мог дерзнуть,

А немая ночь молчала, тишина не отвечала,

Только слово прозвучало — кто мне мог его шепнуть?

Я сказал «Линор» — и эхо мне ответ могло шепнуть...

Эхо — или кто-нибудь?

 

Я в смятенье оглянулся, дверь закрыл и в дом вернулся,

Стук неясный повторился, но теперь ясней чуть-чуть.

И сказал себе тогда я: «А, теперь я понимаю:

Это ветер, налетая, хочет ставни распахнуть,

Ну конечно, это ветер хочет ставни распахнуть...

Ветер — или кто-нибудь?»

 

Но едва окно открыл я, — вдруг, расправив гордо крылья,

Перья черные взъероша и выпячивая грудь,

Шагом вышел из-за штор он, с видом лорда древний ворон,

И, наверно, счел за вздор он в знак приветствия кивнуть.

Он взлетел на бюст Паллады, сел и мне забыл кивнуть,

Сел — и хоть бы что-нибудь!

 

В перья черные разряжен, так он мрачен был и важен!

Я невольно улыбнулся, хоть тоска сжимала грудь:

«Право, ты невзрачен с виду, но не дашь себя в обиду,

Древний ворон из Аида, совершивший мрачный путь

Ты скажи мне, как ты звался там, откуда держишь путь?»

Каркнул ворон: «Не вернуть!»

 

Я не мог не удивиться, что услышал вдруг от птицы

Человеческое слово, хоть не понял, в чем тут суть,

Но поверят все, пожалуй, что обычного тут мало:

Где, когда еще бывало, кто слыхал когда-нибудь,

Чтобы в комнате над дверью ворон сел когда-нибудь

Ворон с кличкой «Не вернуть»?

 

Словно душу в это слово всю вложив, он замер снова,

Чтоб опять молчать сурово и пером не шелохнуть.

«Где друзья? — пробормотал я. — И надежды растерял я,

Только он, кого не звал я, мне всю ночь терзает грудь...

Завтра он в Аид вернется, и покой вернется в грудь...»

Вдруг он каркнул: «Не вернуть!»

 

Вздрогнул я от звуков этих, — так удачно он ответил,

Я подумал: "Несомненно, он слыхал когда-нибудь

Слово это слишком часто, повторял его всечасно

За хозяином несчастным, что не мог и глаз сомкнуть,

Чьей последней, горькой песней, воплотившей жизни суть,

Стало слово «Не вернуть!».

 

И в упор на птицу глядя, кресло к двери и к Палладе

Я придвинул, улыбнувшись, хоть тоска сжимала грудь,

Сел, раздумывая снова, что же значит это слово

И на что он так сурово мне пытался намекнуть.

Древний, тощий, темный ворон мне пытался намекнуть,

Грозно каркнув: «Не вернуть!»

 

Так сидел я, размышляя, тишины не нарушая,

Чувствуя, как злобным взором ворон мне пронзает грудь.

И на бархат однотонный, слабым светом озаренный.

Головою утомленной я склонился, чтоб уснуть...

Но ее, что так любила здесь, на бархате, уснуть,

Никогда уж не вернуть!

 

Вдруг — как звон шагов по плитам на полу, ковром покрытом!

Словно в славе фимиама серафимы держат путь!

"Бог,— вскричал я в исступленье,— шлет от страсти избавленье!

Пей, о, пей Бальзам Забвенья — и покой вернется в грудь!

Пей, забудь Линор навеки — и покой вернется в грудь! "

Каркнул ворон: «Не вернуть!»

 

«О вещун! Молю — хоть слово! Птица ужаса ночного!

Буря ли тебя загнала, дьявол ли решил швырнуть

В скорбный мир моей пустыни, в дом, где ужас правит ныне, —

В Галааде, близ Святыни, есть бальзам, чтобы заснуть?

Как вернуть покой, скажи мне, чтобы, все забыв, заснуть?»

Каркнул ворон: «Не вернуть!»

 

"О вещун! — вскричал я снова, — птица ужаса ночного!

Заклинаю небом, богом! Крестный свой окончив путь,

Сброшу ли с души я бремя? Отвечай, придет ли время,

И любимую в Эдеме встречу ль я когда-нибудь?

Вновь вернуть ее в объятья суждено ль когда-нибудь?

Каркнул ворон: «Не вернуть!»

 

"Слушай, адское созданье! Это слово-знак прощанья!

Вынь из сердца клюв проклятый! В бурю и во мрак —  твой путь!

Не роняй пера у двери, лжи твоей я не поверю!

Не хочу, чтоб здесь над дверью сел ты вновь когда-нибудь!

Одиночество былое дай вернуть когда-нибудь! "

Каркнул ворон: «Не вернуть!»

 

И не вздрогнет, не взлетит он, все сидит он, все сидит он,

Словно демон в дреме мрачной, взгляд навек вонзив мне в грудь,

Свет от лампы вниз струится, тень от ворона ложится,

И в тени зловещей птицы суждено душе тонуть...

Никогда из мрака душу, осужденную тонуть,

Не вернуть, о, не вернуть!

 

  Перевод В. Бетаки

ВОРОН

готический аватар воронКак-то в полночь, в час унылый, я вникал, устав, без силы,

Меж томов старинных, в строки рассужденья одного

По отвергнутой науке и расслышал смутно звуки,

Вдруг у двери словно стуки — стук у входа моего.

«Это — гость,— пробормотал я,— там, у входа моего,

Гость, — и больше ничего!»

 

Ах! мне помнится так ясно: был декабрь и день ненастный,

Был как призрак — отсвет красный от камина моего.

Ждал зари я в нетерпенье, в книгах тщетно утешенье

Я искал в ту ночь мученья, — бденья ночь, без той, кого

Звали здесь Линор. То имя... Шепчут ангелы его,

На земле же — нет его.

 

Шелковистый и не резкий, шорох алой занавески

Мучил, полнил темным страхом, что не знал я до него.

Чтоб смирить в себе биенья сердца, долго в утешенье

Я твердил: «То — посещенье просто друга одного».

Повторял: «То — посещенье просто друга одного,

Друга, — больше ничего!»

 

Наконец, владея волей, я сказал, не медля боле:

«Сэр иль Мистрисс, извините, что молчал я до того.

Дело в том, что задремал я и не сразу расслыхал я,

Слабый стук не разобрал я, стук у входа моего».

Говоря, открыл я настежь двери дома моего.

Тьма, — и больше ничего.

 

И, смотря во мрак глубокий, долго ждал я, одинокий,

Полный грез, что ведать смертным не давалось до тою!

Все безмолвно было снова, тьма вокруг была сурова,

Раздалось одно лишь слово: шепчут ангелы его.

Я шепнул: «Линор» — и эхо повторило мне его,

Эхо, — больше ничего.

 

Лишь вернулся я несмело (вся душа во мне горела),

Вскоре вновь я стук расслышал, но ясней, чем до того.

Но сказал я: "Это ставней ветер зыблет своенравный,

Он и вызвал страх недавний, ветер, только и всего,

Будь спокойно, сердце! Это — ветер, только и всего.

Ветер, — больше ничего! "

 

Растворил свое окно я, и влетел во глубь покоя

Статный, древний Ворон, шумом крыльев славя торжество,

Поклониться не хотел он; не колеблясь, полетел он,

Словно лорд иль лэди, сел он, сел у входа моего,

Там, на белый бюст Паллады, сел у входа моего,

Сел, — и больше ничего.

 

Я с улыбкой мог дивиться, как эбеновая птица,

В строгой важности — сурова и горда была тогда.

«Ты, — сказал я, — лыс и черен, но не робок и упорен,

Древний, мрачный Ворон, странник с берегов, где ночь всегда!

Как же царственно ты прозван у Плутона?» Он тогда

Каркнул: «Больше никогда!»

 

Птица ясно прокричала, изумив меня сначала.

Было в крике смысла мало, и слова не шли сюда.

Но не всем благословенье было — ведать посещенье

Птицы, что над входом сядет, величава и горда,

Что на белом бюсте сядет, чернокрыла и горда,

С кличкой «Больше никогда!».

 

Одинокий, Ворон черный, сев на бюст, бросал, упорный,

Лишь два слова, словно душу вылил в них он навсегда.

Их твердя, он словно стынул, ни одним пером не двинул,

Наконец я птице кинул: «Раньше скрылись без следа

Все друзья; ты завтра сгинешь безнадежно!..» Он тогда

Каркнул: «Больше никогда!»

 

Вздрогнул я, в волненье мрачном, при ответе стол

«Это — все, — сказал я, — видно, что он знает, жив го,

С бедняком, кого терзали беспощадные печали,

Гнали вдаль и дальше гнали неудачи и нужда.

К песням скорби о надеждах лишь один припев нужда

Знала: больше никогда!»

 

Я с улыбкой мог дивиться, как глядит мне в душу птица

Быстро кресло подкатил я против птицы, сел туда:

Прижимаясь к мягкой ткани, развивал я цепь мечтаний

Сны за снами; как в тумане, думал я: «Он жил года,

Что ж пророчит, вещий, тощий, живший в старые года,

Криком: больше никогда?»

 

Это думал я с тревогой, но не смел шепнуть ни слога

Птице, чьи глаза палили сердце мне огнем тогда.

Это думал и иное, прислонясь челом в покое

К бархату; мы, прежде, двое так сидели иногда...

Ах! при лампе не склоняться ей на бархат иногда

Больше, больше никогда!

 

И, казалось, клубы дыма льет курильница незримо,

Шаг чуть слышен серафима, с ней вошедшего сюда.

«Бедный!— я вскричал,— то богом послан отдых всем тревогам,

Отдых, мир! чтоб хоть немного ты вкусил забвенье, — да?

Пей! о, пей тот сладкий отдых! позабудь Линор, — о, да?»

Ворон: «Больше никогда!»

 

«Вещий, — я вскричал, — зачем он прибыл, птица или демон

Искусителем ли послан, бурей пригнан ли сюда?

Я не пал, хоть полн уныний! В этой заклятой пустыне,

Здесь, где правит ужас ныне, отвечай, молю, когда

В Галааде мир найду я? обрету бальзам когда?»

Ворон: «Больше никогда!»

 

«Вещий, — я вскричал, — зачем он прибыл, птица или демон

Ради неба, что над нами, часа Страшного суда,

Отвечай душе печальной: я в раю, в отчизне дальней,

Встречу ль образ идеальный, что меж ангелов всегда?

Ту мою Линор, чье имя шепчут ангелы всегда?»

Ворон; «Больше никогда!»

 

"Это слово — знак разлуки! — крикнул я, ломая руки. —

Возвратись в края, где мрачно плещет Стиксова вода!

Не оставь здесь перьев черных, как следов от слов позорны?

Не хочу друзей тлетворных! С бюста — прочь, и навсегда!

Прочь — из сердца клюв, и с двери — прочь виденье навсегда!

Ворон: «Больше никогда!»

 

И, как будто с бюстом слит он, все сидит он, все сидит он,

Там, над входом, Ворон черный с белым бюстом слит всегда.

Светом лампы озаренный, смотрит, словно демон сонный.

Тень ложится удлиненно, на полу лежит года, —

И душе не встать из тени, пусть идут, идут года, —

Знаю, — больше никогда!

 

  Перевод В. Брюсова

0